Подростки XXI века

Подписаться на RSS

Популярные теги Все теги

НЕБОЕВОЙ КЛИЧ

Юрий Шинкаренко

Уже пару лет я встречаю в московском регионе такой сленгизм: гоу.


«Гоу в «Глобал Сити», – говорит мне четырнадцатилетний сосед. И это значит: пойдем сходим в торгово-развлекательный центр с указанным названием.


«Гоу в падик!», – пишет юный москвич вКонтакте своему сверстнику. И перевод: приходи в подъед.


А уж если нашего речетворца допечь чем-нибудь, он может и послать куда подальше: «Гоу в лес!» (пошел на фиг, иными словами).


Сленговое выражение «гоу» («гэу») меня настораживает. Казалось бы: что особенного? Мало ли жаргонно-сленговых слов и выражений продуцируют субкультурные системы языка? Мало ли среди них англицизмов? Ну, ещё один арготизм появился: гоу от англ. go – идти. Что тут тревожного?


А вот что!..


Другие англицизмы влегкую перемалываются русской словообразовательной «машиной». Под её воздействием иностранные слова становятся русскими по форме: со знакомыми суффиксами-префиксами, с привычными окончаниями при склонении-спряжении. Эта базовая ментальная система словообразования, будучи основой нашего мировосприятия, не только помогает нам из подручного лексического материала формовать новые слова в строго установленном для русского языка порядке, но и в целом диктует способ описания мира.


Понравилось геймерам слово aggression – «агрессивность». Показалось, что слово вносит новые оттенки в отражение бытия… «Эгрэшн» для геймеров – не просто «агрессивность», но «аггрессивность, напористость в компьютерной игре, по ходу игрового сюжета». Они его позаимствовали. Но позаимствовали, пропустив через словообразовательную систему родного языка. Получилось: аггриться, агриться. Глагол русского языка получился!


«Я начинаю агриться!» – кричит юный геймер, видя, как из-за края «карты» движутся на него полчища ботов. И кто упрекнет его, что он предал родной язык?


А за геймерами и рэперы взяли слово «агриться» в свой обиход. Проходит баттл – творческая музыкально-словесная перепалка между рэперами. Рэпер себя заводит: «Я агрюсь!». И здесь слово уместно, звучит по-русски, и даже не дублирует уже существующие глаголы с похожим значением, потому что обозначает иную реальность: относится не к жизни и не к прямым человеческим отношениям, а к условной ситуации, заданной правилами проведения баттла.


А вот «гоу», мне показалось, выбивается из ряда заимствований. Словообразовательная модель нашего языка этого англицизма не коснулась. Какого-нибудь «гоукать» не получилось! Все осталось как у англоговорящих (или, точнее, как у говорящих на globish, на упрощенной глобалистской версии английского). Go!


Неужели это новый сигнал, что натиск иноземной лексики начал разрушать основу основ национальной культуры – ее словообразовательную модель?

Неужели отдельное слово из чужих словарей сдвинуло всю производительную мощь русского языка? Неужели глобиш принес нам не только новые лексемы, но и первые признаки глубинной перемены в мировосприятии?


Может, и так.


А может, и нет…


Ведь «гоу», если поразмыслить, в русском языке отказывается быть глаголом... Но подпадает под законы образования восклицательных междометий.


Самое яркое среди таких междометий – «Ура!». Боевой клич. Есть разные версии происхождения этого слова. Кто-то возводит клич к татаро-монголо-ордизму «урмак» – бить. Ур! – повелительное наклонение: бей!


Другие считают, что «Ура!» связано с немецким глаголом hurren – быстро двигаться.


И в том и в другом случае – русское словообразование поработало с глаголами действия, получив дорогое нашей культуре и истории молодецкое, бесстрашное, тысячегласое «Ур-рр-раааа!».


Может и с «гоу» русский язык проделывает что-то подобное? Только результат еще не готов. Всё в процессе! И вот-вот молодёжный сленг 21 века представит новый клич… Уже не боевой, а сообразованный с расслабляюще-умиротворенной эпохой потребления. Может, и сама задержка с конечным результатом как раз тем и вызвана, что сегодня, в свете последних событий, трудновато с кличами небоевыми, расслабляющими, мобилизующими на отдых, на покупки, на релаксацию?


«Ура!» опять нужнее!


Так это?


Будем наблюдать, смотреть, прислушиваться. Гоу с нами?


БУНТАРЬ


Юрий Шинкаренко



Мечта любого «подросткового» журналиста – встретить бунтаря! Героя, который выбивался бы из общего ряда, задевал бы острыми краями своего нестандартного характера засаленные складки быта.


И вот он мне встретился!


Возвращаюсь в Москву, а у соседей – ЧП!


Андрюха (сын Павла Кирилловича) привел домой своего друга Славу.


Слава (осанка кадетовца! открытый взгляд, присущий военной среде!) сказал Павлу Кирилловичу, что негде ночевать. Родители смотались в Ростов, оставили Славу одного, а замок в квартире заело. Разобраться с замком на ночь глядя – не получилось. Отложил на утро. А пока…


– Можно, я у вас переночую? – попросил Слава Павла Кирилловича.


Андрюхин отец гостеприимно впустил парня в дом. Так, с Андрюхой, Слава и провел ночь.


А утром выяснилось: ни в какой Ростов Славины родители не уезжали. Дома они! Просто Славе надоели ежедневные окрики отца, упреки в тунеядстве и иждивенчестве – и он рванул в самостоятельную жизнь.


Именно в этот момент я с ним и познакомился.


– Где ты раньше был? – приглушая свой интерес, спросил я Славу. – Я много лет ищу бунтаря-подростка. Как Диоген, хожу по Москве с фонарем, освещаю нервные лица столичных мальчиков и заглядываю в глаза: не бунтарь ли?


– Зачем вам бунтари? – подозрительно спросил Слава.


– В них – надежда. Устоявшийся характер мира, со всеми своими затхлостями, стремится к равновесию, к самосохранению. Изменить мир могут только бунтари.


– Считайте, нашли! – прервал меня Слава. – Сегодня я ещё вернусь домой… Папа обещал в милицию заявить, если меня не будет. Но вот в новогоднюю ночь мы с Андреем такое задумали!.. Конец равновесию, на котором, как вы считаете, мир держится.




Надо ли говорить, что новогоднюю ночь я ждал, как беспокойные разумом адвентисты ждут конца света, как бакунины – всемирной революции, как навальные – весеннего столичного «майдана».


Я загодя проверил пасту во всех своих авторучках, чтобы ничто не отвлекало меня от порыва вдохновения в нужный момент, когда буду писать о бунтаре. Я вытряс все крошки из клавиатуры, чтобы ни одна клавиша не залипла, когда я начну выстукивать: «Бунт! В кругу подростков, окончательно расхребеченных эпохой потребления, есть, оказывается, люди, готовые…», – и я замирал, мечтательно гадая: на что способен Слава, а также примкнувший к нему Андрюха.


31 января, утром, Слава появился у Андрея. И я заметил, что он изменился. Он вдруг потерял прямоту своего выразительного взгляда. До этого, как у людей военного круга, он смотрел в глаза собеседника прямо, откровенно демонстративно, чуточку фиксируя встречу взглядами. А тут – начал отводить свои карие… Увидел меня – и глазами в сторону.


– С отцом помирился? – спросил я.


– Помирился, – сухо ответил Слава. – Хоть он по-прежнему кричит и упрекает в тунеядстве и иждивенчестве. Но... – Слава направил зрачки своих военной выправки глаз куда-то вверх и вправо – рассматривал одному ему известную картинку.


– Сами же с мамой весь вечер суетились, шифровались от нас с братом – носили из такси в комнату какие-то свёртки. Стопудово – подарки! Хотя я ничего не просил! Я даже догадываюсь, что они мне подарят в новогоднюю ночь!..


Я хотел спросить:


– Значит, бунт отменяется?


Но не стал. Такой вопрос от «подросткового» журналиста можно расценивать как провокацию, как подстрекательство.


Нам так нельзя. Нам можно лишь мимоходом, как можно равнодушнее поинтересоваться: а покажешь свой подарок потом, после праздника? дорого он родителям обошёлся? во сколько, интересно, рублей?


И всё.


И молча наблюдать, как еще один несостоявшийся бунтарь обустраивает себя в обществе и в эпохе под названием «оцени-купи-получи-потреби».